Category: литература

Category was added automatically. Read all entries about "литература".

мысль

Мешкают, останавливаются, блуждают и возвращаются, но не идут по другому пути...

Доброго времени суток и добро пожаловать.

Я рад видеть Вас в своем журнале. Недавно разбирая архив, понял, что журналу скоро десять лет. Немаленький жизненный срок, а для блога это вообще наверное пенсия. За эти годы журнал претерпевал массу изменений, и вот сейчас, в преддверии юбилея, претерпевает еще одну метаморфозу. Во-первых частота записей упала, как и во всем жж, и думаю, не будет превышать пары записей в месяц. Этот давно состоявшийся факт я решил озвучить официально. И во-вторых, в журнале будут публиковаться лишь мои литературные опусы, эксперименты, пробы пера, размышления родившиеся в дни дальних странствий и также смешное и странное из каждодневного быта. Несмотря на постоянные и принявшие угрожающие сроки отлучки из России, журнал продолжает писаться только на русском языке.
Сфера интересов остается прежней - литература, теология и ее служанка философия (шутка), история, bellas artes и выведенная за скобки медицина, как основная деятельность.

Френд-политики у журнала нет, жж я посвящаю очень мало времени, и имею очень мало времени для чтения ленты друзей. Если для Вас это не
принципиально, то я оставляю  за собой право не отвечать Вам взаимностью, и добавлять Вас во фрэнды, что ни в коем случае не говорит о том, что Ваш блог не интересен. Более того, в связи с навязчивой мыслью, что жж умирает, и скоро превратиться в богадельню говорящих самих с собой блогов, появление новых людей вселяет определенную надежду.

Что касается правил, то они остаются без изменений, не кричать, не хамить, не бить посуду.
мысль

Выслуйшай

Выслушай меня Господи, ибо я грешен, а это
значит, что нет у меня ничего кроме молитвы.
Избавь меня от дня иссушения и бессилия.
Когда ни полет ласточки, ни пионы, нарциссы и ирисы,
на цветочном базаре не будут для меня знаком Твоей славы.
Когда обступят меня насмешники, а я, вопреки их
аргументам,не сумею припомнить ни одного Твоего чуда.
Когда себе покажусь обманщиком и шарлатаном,
так как участвую в религиозных обрядах.
Когда тебя обвиню в установлении всеобщего закона
смерти,
Когда уже буду готов склониться перед небытием и жизнь
на земле назвать дьявольским водевилем.

Чеслав Милош.

мысль

из писем и дневников Грибоедова

***
Еще теперь слышу, как хрупкий снег хрустит под ногами наших лошадей; во всякое другое время быстрая Занги в иных местах застыла, в других – медленно пробивается сквозь льды и снега под стены Эривани. Земля здесь гораздо возвышенней Грузии, и гораздо жарче; один хребет гор, уже от Тифлиса, или еще прежде, отделился влево, с другим мы расстаемся, - он уклоняется к западу, все вместе составляет ту цепь, которую древние называли Тавром.
Не знаю, отчего у меня вчера всю дорогу не выходил их головы смешной трагический стих:  Du centre des deserts de l’antique Armenie. (Из середины пустынь Древней Армении).

* * *
Вдруг предстали перед нами в отдалении две горы, - первая, сюда ближе, необычайной вышины. Ни Стефан – Цминд, ни другие колоссы кавказские не поразили меня такой огромностью; обе вместе завладели большею частию горизонта, - это двухолмный Арарат, в семидесяти верстах от того места, где в первый раз  является таким величественным. Еще накануне синелись верхи его. Кроме воспоминаний, которые трепетом наполняют душу всякого, кто благоговеет перед священным преданием, один вид этой древней горы поражает неизъяснимым удивлением.
Основание Арарата исчезло, середина тоже, но самая верхняя часть, как туча, висела над нами до Эривани.
И еще пару слов про Эривань.
……..Жуковский стукнул бы чашей в чашу, я отблагодарил янтарным гроздным соком, нектаром Эривани…..
Холод не переставал свирепствовать. Я даже не отважился съездить в древний Эчмиадзинский монастырь, в 18-ти верстах от Эривани в сторону.

 
мысль

текст на веранде

Я сел на веранде и открыв ноутбук понял, что не знаю о чем писать. Первые минуты полного покоя и гармонии, следующие за двумя годами запредельно напряженной работы, были похожи на вакуум в первые мгновения после взрыва.
Открывающийся  сверху вид на город был столь прекрасен ,что не воспринимался всерьез. Обычно такие картины становятся темой для рабочего стола на компьютере. Из-за утренней дымки перспектива с лесистыми горами была похожа на фотообои, на мираж, клеенчатые китайские плакаты на стенах забегаловок девяностых…На все что угодно, только не на явь.
Последний раз я прожил один день в этом городе 22 год назад, влажной осенью 1993 года.
Тогда  мы ночевали в советском пансионате,  где как во всем городе, как во всей стране, не было электричества и водоснабжения.  Я лежал в ужасно холодной кровати и слушал то голоса взрослых, играющих в соседней комнате в карты при свете свечей, то шум артиллерийских выстрелов, глухо доносящийся из-за гор.
 Враг огрызался перед последней зимой проигранной им войны.

Что еще я помню? Помню рябину.Collapse )
мысль

Райнер Мария Рильке.

Балкон


Неаполь

Наверху, над теснотой балкона,
будто их художник кропотливо
подбирал и связывал в букет, —
лица: и при отблесках залива
ты любуешься неторопливо,
словно быть им здесь еще сто лет.

Две сестры, с далекостью далекость,
спрятав безнадежную тоску,
прижимают, точно одинокость
к одинокости, висок к виску:

брат их, видно, любопытством гложим
рядышком торжественно возник
и в какой-то очень нежный миг
стал на мать свою совсем похожим.

Посреди, худой как привиденье,
никому здесь не родной
лик старухи, будто бы владенье
невзначай подхваченный рукой

в тот момент, когда рука другая
с платья соскользнула, повисая
над лицом ребенка с краю, —

неопределенным, без примет,
и пока зачеркнутым смущенно,
как набросок, прутьями балкона,
словно то, чего покамест нет.

Райнер Мария Рильке 1908 год
мысль

...

Нас Родина щедро поила.
И, в общем-то, сносно кормила.
А если когда и лупила,
То, честное слово, в полсилы.
Но нас она не любила.
И мы ее не любили.
Тимур Кибиров. 1999 г.
мысль

Невероятное нечто от Фаины Гримберг.

СТИХОТВОРЕНИЕ, КОТОРОЕ СЛОЖИЛА   КАТЕРИНА, ВОЗЛЮБЛЕННАЯ ФРАНСУА ВИЙОНА,  СИДЯ У ЕГО ИЗГОЛОВЬЯ, ПОКА ОН ОТДЫХАЛ В ДОМЕ ЕЕ ОТЦА
    Сказала я отцу: «Готовлюсь я с утра,
    Нарядная хожу зеленым нашим садом.
    Мэтр Франсуа придет, когда спадет жара.
    Не помешайте нам, ни словом и ни взглядом.»
    Вот солнце поднялось над кровлей наконец
    И встало горячо над нашим тихим домом.
    И молча мне кивнул любимый мой отец,
    С досадой на лице, до боли мне знакомом.
    Из комнаты большой я прогоню всех пчёл,
    Которые в окно большое налетели.
    Я скатерть постелю расшитую на стол
    И покрывало вновь откину на постели.
    Всем телом я пойму, что я совсем жива.
    И пчелы полетят, когда он здесь приляжет,
    И запоют в саду, как нежные слова,
    Как нежные слова, которые он скажет.
    Корзину и кувшин держу я на весу.
    На скатерти ладонь легко расправит складки.
    И рыбу, и пирог ему я принесу,
    И яблоки, и мед, и хлеб домашний сладкий.
    И он легко войдет, и, верно, будет рад.
    Я на него взгляну, как в ожиданье чуда.
    Потом нарежу хлеб, а белый виноград
    И черный виноград я разложу на блюда.
    Как будто светом он чудесным осиян,
    Так за столом сидит мой гость, веселый ныне.
    Поставлю для него серебряный стакан
    И ключевую воду в глиняном кувшине.
    И вдруг остановлюсь с тарелкою пустой,
    И вдруг решусь сказать нечаянно, невольно:
    - Вот что ты написал о Катерине той,
    Она совсем не я, но мне сейчас так больно.
    Как оправдаюсь я, в какой своей вине?
    Как проживу всю жизнь, несчастнее калеки?
    Подумают потом, что это обо мне!
    Ведь все твои стихи останутся навеки...
    Он, кто для всех сердит, он, кто для всех суров,
    Он, у кого никто насмешку не отнимет,
    Насмешку злых баллад, насмешку злобных строф,
    «Не плачь», - он скажет мне, и он меня обнимет.
    Он, кто совсем один, как на краю земли,
    Кто суть своих острот мне объяснит небрежно,
    Да, он, чьих злых стихов боятся короли,
    «Не плачь», - мне говорит, и обнимает нежно.
    Зачем же думать мне о сходности имен,
    О том, что он меня ведь все-таки обидел...
    Я так его люблю, так просто ласков он.
    Таким его никто не знает и не видел.
    Кто без него, как я, не проживет и дня?
    Кто навсегда, как я, стихи его оценит?
    И пусть еще сто раз обидит он меня,
    Пусть ни строки в стихе своем он не изменит.
    И птицы все летят, и пчелы все поют
    О ключевой воде и о домашнем хлебе.
    И созиданье слов – ведь это вечный труд.
    И солнце и луна сменяются на небе.
мысль

Бейонсе

- Рудольф Арамович, что за мрачная музыка?
- Это на стихи Бёрнса.
- Правда? Не знала что Бейонсе пишет стихи.
- Этот диалог станет моей эпитафией.
- Вам налить кофе?
- Растворимый?
- Нет. ...Хотя да, под стихи Бейонсе надо нажраться Нескафе. 
мысль

....

Мещанства дальние пределы
Мы нарушали, не зная цели,
И ели плоть и плотью  млели,
Любить иначе  не умели.
мысль

Рецензия на книгу «Ангелы мщения»

Еще раз спасибо за восхитительный анализ и шикарный текст tomatidine

Рецензия: «Ангелы мщения». Р. Мамиконян, А. Киракосян, Н. Бавикян.
                    Ереван: «Эйемпиджи груп», 2012. С. 71

К чему слова, если «Европа тугоуха к крикам извне»?
Понятно, слова нужны, чтобы выразительно рассказать, доступно объяснить, подспудно попросить о неравнодушии.
Стоит привести слова Чехова: «Равнодушие – это преждевременная смерть, паралич души». Равнодушие обращается против равнодушных – актуальный закон выживания во все времена и непреложная истина. Если внимательно всмотреться в судьбы народов мира, станет отчетливо видна очевидная тенденция: счастливее те, кто не забудет, но может простить; кто будет неустанно добиваться того, чтобы его голос был услышан и принят в расчет; чтобы его голос не оказался гласом вопиющего в пустыне; чтобы его голос оказался решающим во всех случаях. Наш голос, голос нашей совести, крови и памяти постоянно твердит, что забывать нельзя, иначе мы потеряем свое лицо, все то красивое, обаятельное, древнее, что есть мы. А Европа услышит и даст четкий подробный обоснованный ответ рано или поздно: наша судьба не может сложиться иначе. Что же до прощения, нация, в чьем генетическом коде инкрустирована память о сотне сквозных ран, прощает легко. Для акта прощения, очищения собственного исторического сознания, ей нужна одна только секунда, та самая неминуемая секунда, в течение которой возмездие перестает быть самоцелью и трансформируется в естественный ход вещей для достижения стадии непредвзятости, называемой истиной.
Перед вами сценарий фильма, основанного на реальных событиях: некий студент по фамилии Тейлерян убивает прямым выстрелом в упор некоего Талаата-пашу в районе Шарлоттенбурга в Берлине, 15 марта 1921 года. Все, что происходит после, знает практически каждый армянин, так или иначе знакомый с историей мщения.
Про историю мести можно рассказать разными словами, не меняя при этом костяка повествования, канвы, не давая оценок, так как оценка здесь одна и ее можно выразить, процитировав Откровение св. Иоанна Богослова (Апокалипсис), (стих 6:10): «Доколе, Владыка святый и истинный, не судишь и не мстишь живущим на земле за кровь нашу?».
Верно одно: Тейлерян и «ангелы мщения» дали армянскому народу то, что можно назвать совершенным словом – справедливость. Справедливость восторжествовала тогда, на Гарденберг штрассе, и она восторжествует потом. Ту вящую справедливость, которая восторжествует в определенной временной точке будущего, отделенной от сегодняшней точки действительности всего-то каким-то незначительным мигом, увидят уже наши дети, а не внуки. Эта справедливость будет иметь ясную форму, соответствующую органичному армянскому образу, для которого чужда ангажированная наигранная буффонада с топором, чиновниками-слепцами и страной с населением, в котором преобладает страта с истероидным расстройством личности по множеству причин.
В психиатрии принято считать, что шизофрения развивается по трем закономерным стадиям, вторая из которых – адаптация, когда больной привыкает к существующей реальности или, правильнее будет обозначить эту ситуацию, как параллельное существование нескольких реальностей: та, что есть, и та, которой не может быть в принципе. После второй стадии следует третья – деградация. Населения соседних, враждебно настроенных к нам, стран, в той или иной мере, адаптировались к той болезненной среде, которая явно выражена различными расстройствами личности. Мы – нет. Для нас существует только одна реальность, которая всеми средствами нацелена на ту самую справедливость. И только это уже является гарантом безопасности во всех смыслах. Мы обеспечили свою безопасность по умолчанию уже тем фактом, что не приемлем, да и никогда не могли, пограничные состояния, в которых стирается грань между добром и злом, черным и белым. Мы нация категорического императива, и также та, которая сразу вобрала в себя христианство, та, что знает цену души, потому что для нас человек и его душа есть высшая ценность.
Что же было потом, после того, как были истерзаны не только тела, но и души? Что случается каждый раз, когда чаша терпения, достигшая абсолюта, переполняется у тех, кто имеет нерушимое право на праведный гнев?
«И когда зло наполнило королевство и страдания людей стали нестерпимы, они воззвали к небу… И тогда пришли ангелы возмездия». Они обязательно приходят.
В представленном киносценарии есть замечательные слова, вложенные в уста одного из руководителей операции «Немезис» Шагана Натали: «Память, Согомон, дана как для того, чтобы помнить, так и для того, чтобы забыть. Вопрос в том, для чего ты используешь свою. Ее нужно пробудить, затем служить ей…»
Разве нужно сейчас, сегодня, пробуждать нашу память? Ей, пожалуй, нужно только служить.

Тамара Андриасян

Научно-аналитический журнал "Регион и мир", 1-2012